Экономика России: шесть хронических болезней

Разговоры о российской экономике в последнее время (хотя, по большому счёту, так было всегда) приобрели особенно нервный характер. Одни утверждают, что «всё пропало», заголовки пестрят такими понятиями как «голод», «крах», «запрет наличных», «конфискация или заморозка вкладов», «обвал рубля». Другие отвечают, что всё хорошо, и напоминают о четвёртом месте России в мире по ВВП, рассчитанному по паритету покупательной способности.

За диаметрально противоположными оценками нередко стоит война мнений, а иногда и ботов. Доходит до полного абсурда: под выпусками программы «1000 одна секунда об экономике» боты могут опровергать данные об инфляции, даже не замечая, что это цифры от Росстата, правительства или Центробанка. Известная история – «верноподданнее самого короля». Но столь же неверно считать, что в России всё намного хуже, чем на самом деле.

Недавно я проехал за рулём около 3 тыс. км по маршруту Москва – Арзамас – Казань – Екатеринбург – Челябинск – Златоуст – Уфа – Казань – Москва. Меня спрашивали, не боюсь ли я сказать правду: мол, бензина нет, дороги плохие. Бензин есть, хотя перебои заметны: примерно каждая третья заправка закрыта или не имела нужных марок топлива. Дороги же в основном не просто хорошие, а великолепные. Это не отменяет других проблем, но показывает, насколько нелепо рассуждать об экономике исключительно в категориях «всё пропало» или «всё прекрасно».

Здесь уместно вспомнить британского историка Дональда Крейтона, писавшего, что люди впадают в нетерпение от сложности человеческих дел и подходят к истории в том же настроении, в котором идут на политический митинг. К экономике это относится в полной мере.

Экономика любой страны и в любое время сталкивается с проблемами. Их нужно анализировать и учитывать. Но проблемы бывают разными: одни похожи на простуду, которую можно вылечить, другие – на хронические заболевания. Если хроническую болезнь не признавать, не диагностировать и не лечить, последствия могут оказаться крайне тяжёлыми.

Какие проблемы российской экономики – не временные негативные колебания, а именно хронические болезни? Я бы выделил шесть.

1. Дефицит бюджета и государство, которое больше страны

Первая проблема – дефицит бюджета. На мой взгляд, она серьёзная и системная, хотя не самая главная. Я много раз говорил, что дефицит в 1,5–1,8 трлн. рублей вполне переносим. Но в 2026 году он приблизился к 6 трлн. рублей.

Бывают колебания: отдельные месяцы могут завершаться профицитом. После нескольких неудачных аукционов минфину удалось разместить облигации федерального займа (ОФЗ), привлекая средства в бюджет и немного сокращая разрыв. При этом деньги на покупку ОФЗ предоставлялись банкам Центробанком в рамках сделок РЕПО, получается в некотором смысле переброс средств из одного кармана в другой. Но сам факт успешного размещения от этого не исчезает.

В проекте бюджета на 2027 год заложено сокращение дефицита. Однако в условиях военных действий фактический дефицит из года в год оказывается выше запланированного. Поэтому разумно исходить из того, что он может остаться сопоставимым с уровнем 2026 года.

При этом монетарные власти сохраняют контроль над финансовой ситуацией. Рубль не обрушивается, инфляция, хотя и очень ощутима для людей, не переходит в гиперинфляционную спираль. На цены влияют общемировые топливно-сырьевые рынки, удорожание аграрного сырья. Но есть и чисто российские факторы – санкции и решения самого государства – в том числе повышение налогов и других финансовых нагрузок.

Скажу, возможно, крамольную для многих вещь: министр финансов Антон Силуанов, на мой взгляд, в нынешних обстоятельствах сделал практически всё, что мог. Когда-то Джозеф Байден и другие американские политики обещали разорвать российскую экономику «в клочья» и обрушить рубль до 200 за доллар. Я тогда иронизировал: чтобы разорвать экономику в клочья, рубль следовало бы, наоборот, укрепить до 300 за доллар. При курсе 200 за доллар качество жизни людей серьёзно ухудшилось бы, но это ещё не означало бы уничтожения экономики.

Главная проблема дефицита лежит глубже. В России государство давно стало гораздо большим, чем страна. Если представить страну и государство в виде штанги, то на стороне государства навешено намного больше «блинов», чем на стороне экономического базиса. В результате система постоянно перевешивается.

Военные действия и политические конфликты – скорее индикаторы уже существовавших проблем, чем их первопричина. Они могут усилить слабые места и превратить риск, который прежде не был смертельным, в смертельно опасный. Но проблема чрезмерно разросшегося государства появилась не вчера.

Речь не только о военных, околовоенных и правоохранительных расходах. Российское государство стремится руководить почти всеми сторонами жизни бизнеса и людей. Когда-то повторяли: «Рынок всё исправит», затем стало модно утверждать, что без государственного регулирования ничего не получится и иронизировать: «Ну, как, ваш рыночек все исправил?». Как обычно, золотой середины мы не нашли. Рынок сам по себе не гарантирует качества жизни, но регулирование должно иметь разумные пределы. В России же государство слишком велико.

Рано или поздно, полагаю, экономика и государство могут прийти к системному кризису, выход из которого потребует уменьшения роли государства в российской жизни. Это либеральная идея в первоначальном смысле слова: государство должно охватывать необходимый минимум, а не вмешиваться во всё подряд. Для России такая задача особенно трудна: здесь исторически существовал патернализм, а критика государства часто сочетается с ожиданием, что оно всё равно должно решить любую проблему.

2. Отсутствие производственного прорыва

Вторая системная болезнь – отсутствие производственного прорыва. В этом сходятся и условные «патриоты», и «красные», и критики власти. Форумов, стратегий и программ много, но за исключением отдельных отраслей, развивавшихся вполне успешно, общего прорыва не произошло.

Главная проблема в том, что у страны нет единой экономической программы, которая отвечала бы на вопрос: куда мы хотим прийти? В обычной ситуации большинство стран может жить без «чрезвычайного плана». Но в критические периоды именно продуманные программы помогали добиваться экономических чудес – от реформ Людвига Эрхарда до подъема Сингапура при Ли Кун Ю. Такие преобразования не происходили сами собой.

Но в России вместо общей программы страны мы видим набор отраслевых программ. У них два типичных недостатка: все требуют денег из бюджета, а их содержание нередко сводится к лозунгам. Читаешь документы, за разработку которых профильные центры получают немалые деньги, а там – набор обещаний без конкретных цифр, индикаторов и сценариев на случай изменения обстоятельств.

Вспоминается юмореска Михаила Задорнова о советском лозунге «Пусть процветает наша Родина». Кто же против процветания? Пусть себе процветает… Вопрос в том, что именно нужно сделать, в какой последовательности и что предпринимать, если ситуация изменится. Таких проработанных ответов часто не хватает. То есть проблема – декларативность и невыполнимость программ. Сроки запуска производств переносятся снова и снова: и для широкофюзеляжных самолётов, и для отечественных лифтов.

Проблема глубже, чем перенос сроков громких проектов. Деградировало производство комплектующих. Можно производить йогурт на российском молокозаводе, но закваску для него импортировать – пусть даже через Турцию и обходными маршрутами. В новостях рассказывают об открытии производства готового продукта, но зависимость от критически важного компонента остаётся за кадром.

То же относится к информационным технологиям: отечественному программному обеспечению, компьютерному «железу», искусственному интеллекту и дата-центрам. Я не претендую на экспертность во всех этих областях, но цифры сравнивать умею. Когда на развитие IT-программ выделяют 50–60 млрд рублей – менее $1 млрд., – это выглядит несопоставимо с масштабом мировой конкуренции. В 2026 году пять крупнейших американских технологических компаний (то есть не государство, а частные компании) совокупно планировали капитальные вложения примерно на $800 млрд. В следующем году эта сумма, как ожидается, может превысить $1 трлн.

При таком разрыве говорить о сколь либо сопоставимом инновационном рывке трудно. Россия рискует проигрывать не потому, что её инженеры или специалисты хуже, а потому, что масштабы финансирования несопоставимы.

Промышленный прорыв Британии в XVII–XIX веках объяснялся не только инженерной мыслью – в других странах она была не хуже. Одним из ключевых факторов стали доступность кредита и защищённость бизнеса английским правом. России этих условий всегда не хватало. И сегодня финансирование инноваций напоминает ту же дилемму: на ресурсы менее чем в $1 млрд. невозможно обеспечить конкуренцию с триллионом долларов.

3. Налоговая нагрузка и кривая Лаффера

Третья хроническая болезнь вытекает из первой: государство пытается извлечь из экономики больше, чем та может безболезненно отдать. Речь о налоговой нагрузке и кривой Лаффера.

На мой взгляд, власти уже сталкиваются с её действием, хотя предпочитают не говорить об этом прямо. Повышение таможенных пошлин сопровождалось снижением общего объёма поступлений от них. Повышение утилизационного сбора нивелировалось сокращением продаж автомобилей. Если бизнес закрывается, государство не получает повышенные налоги с него вообще.

Сигналы идут из самых разных отраслей: общепита, магазинов одежды и обуви, салонов красоты, фитнес-залов, внутреннего туризма и других сфер. Речь не об одном-двух предприятиях, а о целой группе направлений, испытывающих серьёзные трудности.

Российской экономике жизненно необходим малый и средний бизнес. Он обеспечивает занятость десятков миллионов человек и быстро закрывает возникающие ниши спроса – как вода, которая проникает в свободные места. Крупный бизнес и государство не способны заменить эту функцию без ущерба для развития страны.

На протяжении 30–35 лет мы видели декларативные попытки поддерживать малый бизнес: региональные и федеральные программы, гранты, конкурсы и субсидии. Сколько за это время потратили на все это консолидированные бюджеты? Не проще ли было снизить налоги и сделать их минимальными для малого бизнеса?

Можно было бы даже рассмотреть полное освобождение от налогов бизнеса до определённого размера, как это делается в некоторых сырьевых странах. По такому пути в своё время пошёл Дубай. Конечно, тут есть риск, что средний бизнес начнёт дробиться на множество малых предприятий ради налоговой экономии. Но это – отдельная задача, а не аргумент против самого подхода.

Главный вывод прост: снижайте налоги, то есть уменьшайте государство. Вспоминается история о французском генеральном интенданте финансов Жан-Батисте Кольбере, который при Людовике XIV спросил коммерсантов, чем государство может помочь торговле. Один из них ответил: «Только одним: не мешайте нам».

Это не значит, что государство вообще не должно вмешиваться в экономику. Есть удачные примеры: инфраструктура, дороги, аэропорты, парки, благоустроенные дворы и города. В России многое в этой области действительно сделано хорошо. Государственные проекты могут становиться источником крупных «блатных» заказов и привилегий. И всё же инфраструктурный результат остаётся полезным…

Что будет с налогами дальше? Возможно, власти попытаются вновь повысить нагрузку после выборов. Но я надеюсь, что этого не произойдёт и государственные руководители уже увидели действие кривой Лаффера. Остановка ранее планировавшегося снижения порога применения НДС для малого бизнеса, объявленная Владимиром Путиным на Петербургском международном экономическом форуме, и перенос введения техносбора с 1 сентября на 1 декабря могут быть сигналами осторожности. Возможно, от техносбора в итоге постепенно откажутся, хотя пока это лишь предположение.

Антон Силуанов летом 2026 года говорил, что при налоговых изменениях существовал риск перегнуть палку, но этого якобы не произошло. Ценность таких слов невелика: редко услышишь от российского чиновника признание, что принятое решение было ошибочным. На мой памяти, такое было один раз – от Эльвиры Набиуллиной. На мой взгляд, палку как раз перегнули, и окончательные итоги 2026 года покажут, насколько фискальные усилия оказались эффективными.

Есть и другая сторона налоговой системы – нагрузка на фонд оплаты труда. Формально некоторые налоги для малого бизнеса вполне комфортны: например, упрощённая система с шестипроцентной ставкой. Но налоги на зарплаты очень высоки. Если у предпринимателя остаётся лишний миллион рублей, государственная система фактически подталкивает его потратить деньги на позолоченный камин в кабинете, а не на премии сотрудникам: при выплате бонусов значительная часть суммы уйдёт в налоги и взносы.

Я бы рассматривал возможность серьёзного снижения нагрузки на зарплаты, вплоть до необлагаемого минимума – например, для дохода до 500 тыс. рублей в год.

Здесь возникает дилемма: переносить налоговую нагрузку с производства на потребление или наоборот? Облегчение налогов на зарплаты стимулирует производство, но поддержка потребления повышает платёжеспособный спрос, который часто становится двигателем экономического подъёма. При этом рост потребления может усилить инфляцию, но он же способен оживить экономику.

Мой ответ может показаться слишком «наглым»: нужно снижать налоговую нагрузку и там, и там. Как говорила секретарша в фильме «Служебный роман», втянуть надо и сзади, и спереди. За счёт чего? Опять-таки за счёт уменьшения государства.

4. Новый расклад на нефтяном и газовом рынках

Четвёртая системная проблема – изменения на мировых рынках нефти и газа. Россия потеряла прежнее доминирование на европейском газовом рынке. Даже при позитивном политическом сценарии можно рассчитывать на заметное возвращение, но едва ли на восстановление прежних масштабов.

Газовый рынок меняется не только из-за политики и происхождения поставок. Всё большую долю занимает сжиженный природный газ (СПГ), который перевозят танкерами. В нынешнем нестабильном мире такие поставки дают больше манёвра, чем трубопроводные. Можно было бы представить международное соглашение, которое вывело бы трубопроводные поставки из-под санкций, но такого универсального механизма нет. СПГ же в случае политических форс-мажоров проще перенаправлять с одного рынка на другой.

На нефтяном рынке перемены ещё масштабнее. США становятся не только крупнейшим потребителем, но и одним из ведущих поставщиков. Видны процессы дезинтеграции внутри ОПЕК, растёт значение Бразилии, меняется ситуация вокруг венесуэльской нефти, которая уже частично возвращается на рынок. В перспективе могут произойти серьёзные изменения и вокруг Ирана.

Мы наблюдаем тектонические сдвиги на этих рынках, а окончательный новый расклад пока неясен. Скорее всего, Россия потеряет часть позиций на прежних рынках. Но есть и возможность: «Газпром» и «Новатэк» теоретически способны стать заметными мировыми игроками на рынке СПГ.

Чтобы занять место в новой конфигурации нефтяного и газового рынка, России, вероятно, понадобится политическое примирение с теми странами, от которых зависят поставки и доступ к рынкам. Пока такого примирения не видно. Поэтому исход остаётся неопределённым: эта история может завершиться для российской экономики позитивно, но сейчас перспективы туманны.

5. Демографическая проблема

Пятый пункт – демография. По значимости эту проблему можно было бы поставить даже на первое или второе место: перечисленные мной болезни не расположены по степени тяжести.

Речь идёт об изменении структуры населения, миграции, спорах вокруг идентичности и концентрации людей в мегаполисах. В этих дискуссиях хватает конъюнктурных, в том числе предвыборных, аргументов. Но сами проблемы от этого не исчезают.

Крупные города притягивают население, тогда как многие территории, особенно Сибирь, сталкиваются с демографическим и экономическим оттоком. Когда-то говорили, что Россия будет прирастать Сибирью. Сегодня с точки зрения экономики и демографии можно опасаться обратного: страна будет умирать Сибирью.

Схожая концентрация происходит в сельском хозяйстве. Укрупнение хозяйств может повышать производительность и эффективность, но у этого процесса есть и обратная сторона. Ситуация напоминает некоторые черты плана «Ост» и плана «Ольденбург», которые нацистские оккупационные власти разрабатывали для восточных территорий: концентрация производства в крупных хозяйствах, сокращение личных подсобных хозяйств до уровня, позволяющего лишь прокормить семью, и организация вывоза продукции. Тогда это делалось в интересах вермахта, сегодня – в интересах бизнеса экспортеров. Но для местного населения от этого не становится легче.

Если соединить концентрацию населения в мегаполисах, укрупнение сельского хозяйства и замещение части работников мигрантами, получается крайне рискованная конструкция – словно сидишь не на одной, а сразу на трех пороховых бочках.

Формальные попытки изменить ситуацию есть: например, программы дальневосточного и арктического гектаров. Но предложение получить участок в регионе с суровым климатом и неясными перспективами хозяйства выглядит сомнительно. Почему нельзя было бы подумать о бесплатных гектарах в Центральной России? Здесь возникает знакомое ощущение: что-то удалённое и малопривлекательное государству не жалко раздать, а более востребованная земля – совсем другое дело.

Что касается миграции, я высказывал мысль, которую многие экономисты сочтут крамольной: если население в нынешнем состоянии не соответствует потребностям экономики, возможно, нужно обсуждать размер самой экономики? Лучше иметь экономику, соразмерную коренному населению, чем постоянно объяснять людям, что без притока работников извне она не сможет существовать. Как говорил Владимир Ленин, «лучше, меньше, да лучше».

Демографическую проблему не решить окриками с призывами рожать как можно раньше, отказом от высшего образования или предложениями переселяться на арктические гектары. И уж точно нельзя сводить её к поиску новых работников для бизнеса, не обсуждая, какой ценой достигается экономический рост и кому он нужен.

6. Деградация финансового рынка

Последняя из шести хронических болезней – деградация финансового рынка. У многих представления об экономике до сих пор сформированы советским опытом, в котором финансы воспринимаются как паразитическая надстройка. Но без капитала невозможно ни устойчивое развитие, ни производственный рывок.

Проблема не в том, что в России слишком мало или слишком много банков. В США действуют тысячи банков, в Канаде – лишь десятки, но вопрос заключается, прежде всего, не в формальном числе, а в объёмах капитала. Российская экономика хронически недокапитализирована. Президент Ассоциации российских банков Гарегин Тосунян в свое время говорил о необходимости программы «банкизации экономики» не только как представитель профессионального сообщества, но и потому, что понимал: стране не хватает капитала.

Этим объясняются и скромные бюджеты на развитие IT на фоне мировых технологических гигантов, и нехватка доступного дешёвого кредита – того самого фактора, который помогал британской экономике обгонять мир в XVIII–XIX веках.

У российского финансового рынка есть и сильные стороны. Он устойчив, технологичен, стрессоустойчив; тесные отношения с государством в определённой мере способствовали этой устойчивости. Регулирование тоже развито, пусть порой оно выглядит избыточным и не всегда хорошо отстроенным. Но основной минус остаётся прежним: нехватка капитала. Это касается банков, а в ещё большей степени – фондового рынка.

Успех американской экономики, на мой взгляд, опирался как минимум на три фактора. Первый – приток энергичных людей из Европы (не из Азии!), готовых добиваться большего. Второй – серьёзное антимонопольное законодательство, которое действительно дробило монополии, а не только периодические предупреждения и предписания. Третий – широкое участие граждан в акционерном капитале: огромное количество людей стали пусть небольшими, но совладельцами бизнеса.

Российский фондовый рынок технологически развит, на нём работают хорошие профессионалы, но он недокапитализирован. Владимир Путин ранее говорил о необходимости довести капитализацию фондового рынка хотя бы до двух третей ВВП. В расшифровке этого ориентира фигурируют около 66% ВВП; сейчас капитализация снизилась примерно до 23% и даже меньше.

Председатель наблюдательного совета Московской биржи, бывший первый заместитель председателя Центрального банка Сергей Швецов однажды саркастически заметил, что в этом направлении мы движемся хорошо – только, к сожалению, в другую сторону. Эти слова стали и мемом, и диагнозом.

Итог прост: в банковской и биржевой системах недостаточно денег, чтобы обеспечить настоящее экономическое развитие, не говоря уже об экономическом чуде. С учётом ограниченных отношений с внешним миром и странами – источниками инвестиций ситуация становится особенно сложной.

Оживить внутренний капитал можно только при условии, что у инвесторов появится хотя бы некоторая вера в устойчивость российского рубля. Пока с этим остаются большие проблемы.

Что ещё можно добавить к этому списку?

Итак, я выделил шесть хронических болезней российской экономики: чрезмерную роль государства и дефицит бюджета, отсутствие производственного прорыва, налоговую нагрузку, изменения на рынках нефти и газа, демографические проблемы и деградацию финансового рынка. Всё остальное, на мой взгляд, либо производно от этих проблем, либо поддаётся лечению.

Впрочем, есть ещё один пункт, который вполне можно добавить к списку: отсутствие надёжного правового поля и юридической защищённости собственности и человеческой деятельности. Речь не только о праве владеть чем-то, но и о праве что-то делать. Но когда возможности что-то делать (как и что-то думать) зажаты все более тесным каркасом всевозможных государственных ограничений и запретов, – об этом приходится пока рассуждать только гипотетически или на уровне лозунгов.